Напиши собственную новость и стань автором в Новой Бурятии!

Многие думают, что мятежный дух будоражил лишь Москву и Ленинград. Однако он проник и на окраины страны. Поэтому Всемирная паутина до сих пор колышется от воспоминаний о шестидесятниках, о Пражской весне 1968 года; волнениях студентов Сорбонны и других университетов Европы и США.

В 1966 году, став заместителем главного редактора журнала «Байкал», я решил поднять интерес к нему произведениями не только сибиряков, но и видных писателей страны. Осенью 1967 года я приехал в Москву, познакомился с вдовой М. Булгакова Еленой Сергеевной.

Наученная горьким опытом, она никому не давала рукописи на дом. За десять дней я прочёл у Елены Сергеевны на Суворовском бульваре «Багровый остров», «Зойкину квартиру», «Собачье сердце»… И узнал гостеприимство булгаковского дома. Елена Сергеевна позвонила писателю К. Симонову и режиссеру Р. Симонову. Константин Михайлович как председатель фонда литературного наследия Булгакова дал добро на публикации в «Байкале», а Рубен Николаевич написал воспоминания об успехе «Зойкиной квартиры» в 1920-х годах в театре им. Вахтангова. А. Стругацкий вручил мне «Улитку на склоне». А. Белинков, литератор, сидевший в одном лагере с Солженицыным, дал главу из книги о Юрии Олеше.

Побеседовав в «Новом мире» с В. Лакшиным, И. Виноградовым, я рассказал о своих планах, они отнеслись к ним с симпатией, но и с сомнением, что удастся опубликовать Белинкова, и посоветовали заручиться поддержкой К. Чуковского.

Перед этим Аркадий Белинков дал мне рукопись книги, я выбрал главу «Поэт и толстяк». О ней можно судить по таким строкам: «Между художником и обществом идёт кровавое неумолимое побоище: общество борется за то, чтобы художник изобразил его таким, каким оно себе нравится, а истинный художник изображает его таким, какое оно есть».

Я решил использовать интервью Корнея Ивановича в «Вопросах литературы». На вопрос: «Как, по Вашему мнению, должны писать наши критики и литературоведы?» он отвечал: «Они должны писать, как пишут сейчас талантливо, молодо, свежо, горячо А. Белинков, В. Лакшин, В. Непомнящий, И. Виноградов, Б. Сарнов, З. Паперный, А. Турков». И вот 19 октября 1967 года я прибыл в Переделкино. Корней Иванович, весёлый, посвежевший после отдыха и душа, поднялся на второй этаж, где я ожидал его, и с радушной улыбкой протянул мне руки:

- Мой дорогой друг! Здравствуйте! Пойдёмте в мой кабинет.

Читая заготовку, Корней Иванович одобрительно качал головой, однако прошёлся по тексту, многое исправил, дописал. Некоторые слова произносил вслух, оценивая их звучание, как настройщик музыки. И пока секретарь Клара Лозинская печатала текст, Корней Иванович листал журнал «Байкал»: «Неплохо оформляется, гравюры, снимки недурны».

Стихи Ларисы Васильевой «На перевале у Хаима» он прочёл вслух и спросил, кто этот Хаим? «Хаим - польский ссыльный, который жил здесь». Вдруг Корней Иванович заулыбался и молча показал заголовок «Бармалей». Я сказал, что это глава из «Сказок старого Кибера» Юрия Буданцева. Он прочитал текст и рассмеялся: «Бармалей, затаившийся в отставке, это превосходно!». Потом Клара сфотографировала меня с Корнеем Ивановичем…

«Мы жили в стране кривых зеркал, - вспоминала Наташа Белинкова, - Низкий поклон Володе Бараеву за хитрость, большое спасибо Корнею Ивановичу Чуковскому за лукавство, благодарность Виктору Борисовичу Шкловскому за попытку спасения заключенного». Боже мой! В какую обойму я попал!

Но привезённое из Москвы ещё нужно было довести до печати. Я опубликовал в Улан-Удэ, Иркутске статью о планах «Байкала» со снимками Чуковского, братьев Стругацких, Булгаковой. Бронепрожигающая боеголовка Корнея Ивановича помогла опубликовать Белинкова. Это подняло интерес читателей к журналу.

И вот вышел первый номер «Байкала» 1968 года. Успех феерический. Письма из Москвы, Владивостока, Риги, Киева, Польши, Чехословакии. Тогда «Байкал» расходился в 135 странах. Люди восторгались не только «Улиткой на склоне», но и иллюстрациями к ней С. Гансовского, сделавшего рисунки в стиле пуантилизма, и главой А. Белинкова, статьями Ф. Зигеля о летающих тарелках, А. Зайцева «Боги приходят из космоса».

13 марта 1968 г. я привёз в Москву сто экземпляров журнала «Байкал» №1. Отнёс их А. Стругацкому, С. Гансовскому, А. Белинкову, другим авторам. С Аркадием Викторовичем встретился в Доме творчества «Елино», где он тогда жил с женой Наташей. Он написал на титуле журнала: «Дорогому и милому Володе Бараеву. Это не я Вам, это Вы мне подарили первый кусочек книги об Олеше. С искренним уважением и глубокой благодарностью. 15 марта 1968 г. Ваш Аркадий». Узнав, что я остановился в гостинице, он отдал ключи от своей квартиры на Малой Грузинской, 31. Ко мне приехали Натан Эйдельман, Лариса Васильева. Мы отметили успех «Байкала».

Шум начался с «Улитки на склоне». В середине 60-х книги Стругацких с трудом проходили цензуру, в 1967-м на них наложили вето. Я хорошо знал, на что шёл. Первая часть «Улитки» - «Лес» вышла ранее в Ленинграде, а «Байкал» издал вторую часть - «Управление». Когда цепь замкнулась, соединение частей превысило критическую массу и произошёл взрыв небывалого интереса читателей. Стоимость первого номера «Байкала» на чёрном рынке выросла с 60 копеек до 100 рублей. Чувствуя, что это добром не кончится, я поместил на обложке №2 гравюру «Байкал перед штормом».

И гром грянул. Из Москвы чуть ли не залпом вылетели критические стрелы: «Советская Россия» - по Стругацким, «Литгазета» - по Белинкову, «Наука и религия» - по «Богам из космоса», «Огонек» - по «летающим тарелкам». Добрые строки в «Новом мире» только насторожили ЦК КПСС, ведь Твардовский был на грани отставки.

Первого секретаря Бурятского обкома партии А.У. Модогоева вызвали в Москву. Завотделом пропаганды ЦК КПСС В.И. Степаков отчитал его за то, что «Байкал» «публикует московских евреев». Десять лет журнал выходил тихо, и вдруг Андрею Урупхеевичу «пришлось, как мальчишке, целый час стоять перед Степаковым».

Вернувшись в Улан-Удэ, Модогоев вызвал главного редактора А.А. Бальбурова. Тот сказал, что всю крамолу привез Бараев и опубликовал в его отсутствие. Африкан Андреевич, испугавшись увольнения, слёг в больницу «с давлением», а мне сказал: «Ты, Володя, молодой, я уже был в опале, второй раз её не перенесу». Я согласился, так как действительно «крамолу» привёз я.

Далее шло по нарастающей. Выехав в Венгрию с лекциями по литературе, Белинков прочёл разгромную статью о нём в «Литгазете», понял, что теперь ему окончательно перекроют кислород, и улетел из Белграда в США. «Литгазета» выступила снова: «Васисуалий Белинков выбирает Воронью свободку».

Между прочим, я догадывался о побеге. Посылая открытки, Аркадий рассказывал о красотах Венгрии, Югославии. Умение излагать между строк проявилось и в последней открытке: «Дорогой Володя! Я очень благодарен Вам за всё. Дни полны ярких впечатлений. Всё как в детективе. Скоро Вы узнаете, о чём речь. Только, пожалуйста, не сердитесь на меня». Почему он писал на открытках? В целях конспирации! Там ведь описания памятников.

После побега Белинкова обком партии создал комиссию по изучению деятельности «Байкала» и поручил местному КГБ проследить наши связи. Следователи допросили около ста человек. Вызовы на допрос были демонстративными. За режиссером телестудии Е. Тепляковым прислали «Волгу» утром и доставили обратно вечером. Изнурительным допросам подверглись мои друзья врач Л. Кубаевский, завлит театра А. Политов и др. Следователи по очереди на протяжении многих часов выясняли «наши связи» и нет ли у нас книг Солженицына. Один из них кричал: «Дали бы мне хоть на десять минут тридцать седьмой год! Я бы выбил всё, что нужно!».

Другие сотрудники КГБ на встречах в учреждениях говорили о раскрытии общества «Голубая лампа», где журналисты, архитекторы пьют, танцуют голыми, ведут сомнительные разговоры. Доказать антисоветчину не удалось, и тогда были придуманы «тайное общество», танцы нагишом и пьянство. Но как я, «один из главных пьяниц», в десятый раз стал чемпионом Бурятии по метанию диска?

Однако обсуждение, точнее, осуждение, журнала продолжилось в творческих союзах, научных учреждениях. Дело дошло до бюро обкома партии. Достоинства журнала не интересовали членов бюро, началось выяснение моего идейного облика. Член комиссии профессор Белоусов доложил, что во время приватных бесед я восхищался Солженицыным, говорил, что «Новый мир» лучше журнала «Октябрь». Затем он зачитал телеграмму Р. Симонова, мол, не давал согласия на воспоминания.

- Как же так? – воскликнул я. - Он при мне звонил ей!

- Что за шашни были у вас с весёлой вдовой? – спросил Хахалов.

Меня возмутила грубая шутка члена бюро. Мою реакцию тут же заметили. «Смотрите, как он дерзко ведёт себя!». Меня несколько раз поднимали с места, но перебивали, не давая говорить. Позже это помогло мне описать перекрёстный допрос декабриста Михаила Бестужева в книге «Высоких мыслей достоянье». Меня обвинили в том, что я ничего не осознал, предложили исключить из партии. Но в итоге приняли иезуитское решение «укрепить редколлегию журнала», что обернулось моим увольнением. А редколлегию не разогнали, как пишут в Интернете. Все, кроме меня, остались на местах. Окончание главы Белинкова, пьесу Булгакова, обещанные читателям, сняли, а крамольные номера «Байкала» изъяли из всех библиотек СССР.

Мне запретили выступать на радио и телевидении, отвергли заявленную книгу в издательстве. Я был вынужден уехать из Улан-Удэ. После Пражской весны 1968 года в Европе поднялись студенческие волнения в Сорбонне и других ведущих университетах Европы и Америки. ЦК КПСС и КГБ не хотели, чтобы «ветер свободы» пересёк наши границы. Но железный занавес уже прохудился: песни «Биттлз» за рубежом, Окуджавы и Высоцкого в СССР взломали границы. И наши идеологи обрушились на «Байкал». И поэтому Пражская весна обернулись для таких, как я, суровой осенью. А в Иркутске был уволен редактор альманаха «Ангара» Юрий Самсонов. За публикацию «Сказки о тройке» тех же Стругацких.

Расправу над «Байкалом» и «Ангарой» наши коллеги в «Дальнем Востоке», «Енисее», «Урале» восприняли как наглядный урок – вот что ждёт тех, кто последует примеру безумцев. После залпов из Москвы стало ясно, что это был похоронный салют всем шестидесятникам страны. Всё логично, вспомните процессы 60-х годов над Бродским, Даниэлем и Синявским, разгон «бульдозерной выставки» в Москве, гонения на Шемякина и «митьков» в Ленинграде, арест архива Солженицына…

Почти год я не мог устроиться на работу. Мне прямо говорили, что меня не могут взять после истории с «Байкалом». Наконец, став собкором «Пионерской правды» по Северному Кавказу, я оказался в Краснодаре, а через три года перебрался в Москву. Работал в «Журналисте», перешёл в «Коммунист». За очерки о нефтяниках Тюмени, золотоискателях Колымы и Чукотки, строителях БАМа стал лауреатом премии Союза журналистов Москвы. Нашёл потомков Николая Бестужева, составил родословные Кандинских, Сабашниковых. Мой роман «Гонец Чингисхана» вошёл в лонг-лист премии «Большая книга» за 2008 год. Написал романы о МГУ и целине…

А как сложились судьбы моих друзей? Уехав в США, А. Белинков преподавал в Йельском и Индианском университетах. В 1970 г. он умер после инфаркта. Сердце не выдержало двенадцати лет Гулага и последующих бед и волнений. Его жена Наталья довела до издания задуманный им «Новый колокол» (Лондон, 1972), а многострадальная книга «Юрий Олеша» вышла в Мадриде в 1976 году.

Низкий поклон Вам, Наташа, за Ваш подвиг! Вы встали в один ряд с Еленой Сергеевной, которая покоится на Новодевичьем кладбище рядом с Михаилом Афанасьевичем Булгаковым.

Натан Эйдельман написал замечательные книги о Пушкине, Герцене, Лунине. Мне приятно, что в его «Дневнике» много тёплых строк обо мне. Заключая рассказ об очередной поездке по Сибири, он писал: «Итак, я видел Байкал и Яблоновый хребет, голубой Онон и Акатуй… До слез был растроган могилой Катерины Трубецкой… и очарован мягкой мощью Володи Бараева».

Большинства героев этих строк нет в живых. Свой последний подвиг – помощь Белинкову и журналу «Байкал», лауреат Ленинской премии Корней Чуковский совершил за год до смерти. А другой лауреат Ленинской премии Рубен Симонов своей телеграммой фактически отрёкся от Булгакова. Чуковский писал, что литератору в России нужно жить долго, и умер на 88-м году. Но многие герои этой истории не смогли последовать его примеру. Первым, в 49 лет, умер Аркадий Белинков. Аркадий Стругацкий – в 66 лет. Мой одногодок Владимир Лакшин - в 60 лет. Натан Эйдельман - в 59…

Но они, как и Корней Чуковский, ушли в бессмертие! Потому что их книги вошли в золотой фонд мировой литературы. И они, как живые, продолжают волновать тех, кому дорого наше прошлое и настоящее!